Прямая речь Виктор Юрьевич Апрыщенко
31.07.2018

1968: неконтролируемый бунт, или О неизбежности перемен

Дискуссия

История человечества полна символических событий и поворотных моментов, которые сложно стереть из памяти. Как бы мы ни старались. В некоторых случаях такими событиями стали годы, воплотившие в себе историю протеста, направленного против сложившихся порядков. Но особенно примечательны те протестные движения, которые отразили требования новых поколений или чаяния новых классов, бунт против установленных правил, не учитывавших движение человечества вперед в его стремлении преодолеть социальную несправедливость, Среди наиболее ярких примеров таких бунтов были 1830, 1848 и 1968 — цифры, ставшие нарицательными именами и не требующие уточнения, о чем идет речь. Последняя из них выглядит как сосредоточие серии, на первый взгляд, не связанных друг с другом протестных движений в разных частях мира. Однако совершенно очевидно, что принимавшие в них участие граждане находились под влиянием новых средств коммуникации, например, телевидения, и поэтому могли ощущать себя частью единого движения, своего рода «эффекта домино», будучи вовлеченными в коллективный катарсис и готовыми поддержать все, что угодно, ради того, чтобы разрушить все, что угодно.

Любой бунт вспыхивает внезапно, и в определенных условиях достаточно мелкой искры для того, что разгорелось пламя пожара, поглощающее все вокруг. Совсем недавно Арабская весна началась с самосожжения бедного рыночного торговца Мохамеда Бузази из мелкого тунисского городка Сиди Бузид. В иных условиях это самоубийство могло бы остаться незамеченным, но социальные медиа подхватили его и разнесли информацию по всему миру, распространяя пламя революционного огня.

Улицы Парижа, Токио, Праги и Мехико в 1968 году представляли собой сцены, словно бы воспроизводившие одна другую. Молодые люди, вливаясь в массы таких же как они, возводили баррикады, метали булыжники и писали на стенах лозунги и воззвания — и все это было частью стихийного неорганизованного движения. Но, помимо этой внешней стороны протеста, существовало нечто другое, объединявшее всех тех, кто находился в его эпицентре. Это было неприятие, отрицание и действенная критика сложившихся порядков — будь то ценности Западного капитализма или советского коммунизма. И в то время, когда правящие классы во всех частях мира были озабочены Холодной войной, большая часть обычных граждан ощущали дискомфорт внутренних правил политических систем. Политические и социальные институты, существовавшие на протяжении столетий, включая традиционные партии, уже не выглядели гарантами соблюдения прав и свобод; правящие элиты рассматривались как ненужный инструмент, лишь мешающий справедливому развитию, а полиция и армия виделись бездумными и безропотными служителями режимов. Все это требовало изменений, должных открыть дорогу более справедливому порядку, к которому стремилось молодое поколение бунтарей — как правило, хорошо образованных и слушавших лекции «властителей дум», вроде Мишеля Фуко, кстати, принимавшего участие в уличных протестах вместе со своими студентами.

Помимо причин, выведших на улицы молодое поколение, общая черта протеста, где бы он ни проходил, проявлялась в самом характере бунта. Он начался в тот период, когда послевоенный рост стал сменяться застоем, а вскоре и экономическим кризисом. Все это сопровождалось продолжающимися антиколониальными движениями, происходящими из оформляющегося так называемого Третьего мира, а также развитием контркультуры, отразившей формирование глобального мира и глобального студенческого движения. В этой связи 1968 год стал эпицентром Холодной войны, отразившей не только международное противостояние двух сверхдержав, собиравших вокруг себя сателлитов, но и приведшей к внутренним конфликтам во многих странах, вроде политики маккартизма в США в 1950-е гг. или борьбы с инакомыслием в СССР в послевоенный период. Образы бунта в виде телерепортажей, фотографий и интервью, разлетавшиеся по миру с невиданной до того скоростью, не только соединяли страсти молодежи и интеллектуалов, кипевшие в разных уголках цивилизации, но и создавали единое глобальное пространство. Становилось понятно, что миру уже никогда не быть таким, каким он был прежде.

Вьетнамская война — один из наиболее ярких примеров. Парадоксально, что в то время, как Париж являлся одним из четверки лидеров, которые вели мирные переговоры, именно столица Франции стала одновременно и центром майских бунтов, а Красный май — одним из мест памяти глобального 1968-го. Каждый день на протяжении нескольких часов корреспонденты из разных уголков планеты освещали события, происходящие за столом переговоров о судьбе Вьетнама. Переговоров, немедленно отражавшихся на событиях парижских улиц. Вьетнамская война и вьетнамский мир становились непосредственной причиной войны и мира французской столицы. Фактически в очень краткий период 1967–1969 годов ментальность всего западного общества, и, вероятно, в самой большей степени, американского, была изменена дискуссиями о войне и ее последствиях. Антивоенное движение, став частью контркультуры, отразило и катализировало борьбу за гражданские права афро-американцев, под знаком которой прошли все 1960-е гг. Несмотря на массовое участие афро-американцев в войнах, которые вели США, и движение против сегрегации, представители небелого населения все еще подвергались преследованию, особенно в южных штатах. Убийство Мартина Лютера Кинга, случившееся 4 апреля 1968 г., отразило этот, казалось бы, неизживаемый конфликт.

Искры, воспламенявшие пламя протеста, подобные этой, отличались друг от друга, будучи обусловленными обстоятельствами времени и места, однако общим элементом всегда был конфликт, таящийся глубоко внутри. В событиях мая 1968 года латентное противостояние, ожидавшее повода, чтобы вырваться наружу, заключалось в неудовлетворенности университетской молодежи, как студентов, так и преподавателей, первыми признаками экономического кризиса, а также ширящимся антивоенным движением в США.

Поводом для выхода студентов на улицы стали репрессии, направленные в адрес тех, кто выступал против войны и выражал свой протест в символической форме, разбивая окна парижских офисов Американ-экспресс — компании, рассматриваемой как олицетворение ценностей американского империализма. Когда зачинщики, включая Даниэля Кон-Бендита, возглавившего позже в Нантере движение за сексуальные свободы, были схвачены и предстали перед властями, события приобрели стихийный и бесконтрольный характер.

Бунт начался 3 мая, когда сотни студентов собрались на территории Сорбонны для того, чтобы продемонстрировать свою солидарность с арестованными товарищами. Столкновение с полицией было неизбежными, и волнения стали шириться, вовлекая в свою орбиту студентов, преподавателей, жителей парижских пригородов и рабочих. Бунт охватывал все более обширные территории, а власти утрачивали контроль над ситуацией.

Своего пика волнения достигли 10 мая, когда сотни людей были задержаны и арестованы, а улицы парижского Латинского квартала превратились в баррикады и представляли собой место постоянных столкновений. Поворотный момент настал еще три дня спустя, 13 мая, с началом всеобщей стачки. В тот день на улицы Парижа вышла огромная демонстрация, ставшая историческим событием и крупнейшим проявлением протеста, который знала французская столица за всю свою историю. Но наиболее примечательным было даже не количество участников шествия. Оно объединило тех, кто никогда, ни до, ни после этих событий, не выступал единым фронтом — рабочих, служащих и студентов, требования которых совпали на короткий момент времени.

После окончания демонстрации по призыву Кон-Бендита десять тысяч ее участников направились на Марсово поле для того, чтобы обсудить дальнейшие действия. В это же время студенты захватили Сорбонну, сделав университет центром своего движения. Еще 11 мая около десяти тысяч студентов, собравшись там, открыли ассамблею. Это стало днем, когда были напечатаны первые постеры, а стены парижских домов стали покрываться графите. Тогда же стала формироваться и идеология движения, соединявшая в себе романтические призывы и политические требования. 14 мая была захвачена Школа изящных искусств университета, на территории которой стали в массовом порядке печататься постеры, получившие название афиш.

События этих дней показали, что союз студентов и рабочих объединил участников не только ради демонстрации 13 мая. В то время как студенты захватывали университетский кампус, рабочие делали то же самое со своими фабриками и мастерскими. Современные подсчеты говорят о десяти миллионах рабочих, принявших участие во всеобщей забастовке. Стачка привела к остановке производства повсюду во Франции и к трансформации требований участников протеста. Теперь появились радикальные призывы к упразднению социального деления в виде классов и передаче власти советам рабочих. Политическая оппозиция также активизировалась и стала выдвигать новые требования к правительству.

29 мая на стадионе Шарите собралось около тридцати тысяч участников бунта. Несмотря на критику со стороны Коммунистической партии, продолжавшей клеймить протест как «реакцию», среди собравшихся царила атмосфера эйфории. И не только потому, что это был успех с точки зрения массовости, но и из-за слухов, разлетавшихся среди участников. Многие говорили о том, что генерал де Голль сложил с себя полномочия президента, а местоположение премьера Жоржа Помпиду неизвестно. Отсутствие президента способствовало складыванию противоречивой ситуации и рождало идею о том, что вакуум власти является свидетельством первой стадии революции.

30 мая стало еще одной поворотной точкой протеста. В 5 часов вечера генерал де Голль взошел на импровизированную сцену стадиона Шарлети, чтобы обратиться к народу с историческим посланием. В этой речи президент заклеймил «тоталитарный коммунизм» и призвал к «гражданскому действию» ради защиты Республики. Но более важным было то, что он анонсировал две меры, которые должны были радикально изменить ситуацию — роспуск Национальной ассамблеи и выборы 23 и 30 июня.

Этими действиями де Голль не только заполнил, казалось бы, образовавшийся вакуум власти, но и перехватил у бунтовщиков инициативу. Выступление президента привело к активизации защитников власти, которые попытались овладеть общественным мнением. Историки и по сей день продолжают спорить о характере этой антипротестной акции — в какой степени вовлеченные в нее участники разделяли политические ценности режима, а в какой были охвачены страхом хаоса последних недель и действовали полубессознательно. Но как бы то ни было, демонстрация, в которой приняли участие почти миллион французов, стала успехом властей. Это был протест тех сторонников режима, кто полагал себя патриотами и отстаивал национальные ценности, противопоставляя их интернационализму восставших.

На следующий день студенты и рабочие были вынуждены уйти с улиц, под предлогом подготовки нового этапа борьбы. Становилось ясно, что инициатива утеряна. Правительство вновь обретало власть, собирая вокруг себя сторонников новых выборов и сместив наиболее одиозных чиновников. Союз студентов и рабочих подвергался проверке на прочность. И хотя 10 июня более двадцати тысяч протестующих приняли участие в новой демонстрации, это стало последней ночью парижских баррикад. Репрессии против участников протеста продолжились не только в форме зачисток улиц полицией. Организаторы и наиболее активные бунтовщики были привлечены к ответственности. А настоящее торжество режима было зафиксировано 30 июня победой голлистов во втором туре выборов. И хотя спустя несколько месяцев президент вынужден был уйти в отставку после проигрыша на референдуме о реформе Сената, было очевидно, что государственная репрессивная машина одержала верх. Парадоксально, но то, что способствовало уходу де Голля, полностью соответствовало требованиям Красного мая о прямой демократии.

Бунт 1968 года закончился плохо. В решении каждой из проблем, выдвинутых им на повестку дня, случился «откат». И это ставит 1968-й в один ряд с другими великими революциями, заканчивающимися реакцией. Во Франции генерал де Голль, подавивший бунт, выиграл выборы; в Чехословакии советские танки раздавили Пражскую весну; в Мехико армия пролила кровь сотен участников протеста на Площади трех культур.

Но одновременно события 1968 года делают его значение сравнимым с итогами великих революций эпохи модерна. Даниэль Кон-Бендит писал о том, что «лишь некоторые из игроков тогда понимали бунт, в который были вовлечены». Однако месяцы, окрашенные цветами протеста, показали, что мир уже никогда не будет прежним. Одно из важнейших последствий этого бунта заключалось в том, что на арену вышло новое поколение политических и социальных деятелей, молодых людей, отражавших интересы рабочего класса, не замечаемого на протяжении XIX и большей части XX столетий. Но, вероятно, еще более важное значение 1968-го заключается в том, что в короткие месяцы были разрушены традиции отношения к индивидуальности, телу и сексу — процесс, блестяще показанный в «Мечтателях» Бертолуччи, снятых в 2003 году. Мощнейшее ощущение контекста и магии Красного мая, в которых развиваются интимные отношения юного трио в клаустрофобском пространстве парижской квартиры, отражают стремление к открытости и жажду нового, так важных для молодого поколения 1960-х. И в этой связи нерешенные задачи 1968-го стали целью, определившей направление движения для последующих десятилетий.