Прямая речь Владислав Бэнович Аксенов
06.07.2016

Государственная дума IV созыва: броневик, локомотив или прицепной вагон революции?

Дискуссия

 

В преддверии 100-летней годовщины российской революции в средствах массовой информации все чаще поднимается вопрос «Кто виноват?». Как правило, он особенно популярен в среде современных конспирологов-любителей, готовых «продать» наивному обывателю виновных на любой вкус. На псевдоисторических «прилавках» в качестве ответственных за революцию можно обнаружить евреев с масонами, русских генералов с православным духовенством, ближайших родственников последнего императора и, конечно же, депутатов нижней палаты российского парламента – прежде всего либеральной его части.

Вместе с тем очевидно, что перенесение всей полноты ответственности на представителей только одной политической, социальной, этнической, конфессиональной или даже гендерной (не будем забывать о роковой роли женщин в событиях 23 февраля 1917 г.) групп, как правило, является следствием некомпетентности в вопросе комплексного изучения причин такого сложного явления, как революция, в которой перемешались процессы разных сфер жизни государства и общества.

Тем не менее, некоторые упрощения в оценках причин революции наблюдаются даже в работах профессиональных историков, и здесь, вероятно, одной из самых дискуссионных тем выступает тема роли IV Государственной думы в деле революционизации общества в 1914 – 1917 гг.

5 июля 2016 г. мне довелось выступить в программе телеканала «Дождь» вместе с Ю.С.Пивоваровым и П.М.Кудюкиным. Хотя мнения участников дискуссии принципиально не разошлись по основным положениям, из-за специфики формата программы у меня осталось чувство некоторой недоговоренности, которое и заставило набросать тезисы на тему сыгранной российским парламентом роли в трагедии столетней давности.

 

  1. Следует учитывать, что тезис об ответственности Думы за разжигание революции имеет более чем столетнюю историю. Причем возникает он в недрах самой Думы – в среде крайне правых депутатов, использовавших думскую трибуну в целях борьбы с российским парламентаризмом. Наиболее одиозным в этой «борьбе» был депутат от Курской губернии Н.Е.Марков 2й, от которого к концу 1916 г. отвернулись многие из его коллег по правому крылу.

 

  1. Сам по себе тезис о «революционизирующем характере думы» нужно признать условным, так как за исключением 24 социалистов из 442 депутатов более революционеров в парламенте не было. В докладах и прениях, когда поднималась тема революции, авторы в крайнем случае предупреждали о ее опасности. Даже известная статья В.А.Маклакова, рисовавшая образ безумного шофера, предлагала не вырывать из его рук руля в момент прохождения опасного поворота. При этом усилившаяся с лета 1915 г. критика правительства отнюдь не означала критику верховной власти (но нередко подразумевала ее), хотя предложение Прогрессивного блока о создании «министерства доверия» (или более радикальные предложения об «ответственном министерстве») напрямую затрагивали компетенцию царя.

 

  1. Критика высшей и даже верховной власти раздавалась не только в стенах Думы. Источники личного происхождения позволяют судить о том, что в обществе усиление оппозиционных настроений происходит задолго до открытия четвертой сессии 19 июля 1915 г. (третью сессию, проходившую с 27 по 29 января 1915 г. и посвященную вопросу принятия бюджета, едва ли можно признать полноценной). В том числе в дневниках монархически-настроенных обывателей, общественных деятелей. При этом очень часто в их записях низкая оценка интеллектуального уровня и организационных способностей Николая II сочеталась с верой в монархию как таковую, патриотическими настроениями (например, в этом плане характерны дневники монархиста, юриста Б.В.Никольского, награждавшего царя эпитетами от «неврастеника» до «политической обузы»).

 

  1. Штамп о Думе как «рассаднике революции» не учитывает ее практически полную поддержку верховной власти, данную на чрезвычайном заседании 26 июля 1914 г. Депутаты большей частью совершенно искренне подыграли официальной пропаганде, рисовавшей картины полного единения власти и общества, тогда как на деле они мало соответствовали действительности (в стране до конца еще не выветрился угар рабочих забастовок, продолжавшихся в промышленных городах с мая месяца, да и крестьянство не испытывало энтузиазма по поводу необходимости бросать свои хозяйства в разгар полевых работ и идти на фронт).

 

  1. Переход Думы от поддержки правительства к его критике стал реакцией на череду военных неудач, усугубление экономического положения, а так же ставку военных властей на ксенофобскую риторику и шпиономанию в условиях провала «позитивной» патриотической пропаганды, первоначально пытавшейся объединить общество вокруг идеи общеславянского братства.

 

  1. В современной историографии обнаруживается тенденция переоценивания степени влияния Государственной думы на общественные настроения. Во-первых, сами по себе ресурсы влияния были более чем скромные – печать в условиях жесткой цензуры не рассматривалась обществом в качестве надежного источника информации, обыватели ответственность за распространение всевозможных слухов, в том числе политического содержания, возлагали именно на цензуру. Поэтому краткие заметки в газетах не позволяли читателям составить комплексную картину того, что же на самом деле происходило в Таврическом дворце. Во-вторых, думскими делами интересовалась лишь образованная часть городских слоев населения. Малообразованные подданные империи смутно представляли себе, кто такие Пуришкевич, Милюков, Керенский. В-третьих, заседания Думы проходили нерегулярно, вследствие чего ритмы социально-политической жизни общества и жизни Думы не совпадали. Из 894 дней войны с 19 июля 1914 г. по 31 декабря 1916 г. на работу Думы пришлось лишь 83 дня.

 

  1. Другой историографический подход, более «мягко» оценивающий оппозиционную деятельность Думы, акцентирует внимание на пятой сессии – так называемом «штормовом сигнале революции». Здесь главным фигурантом оказывается лидер кадетов П.Н.Милюков, произнесший речь, названную впоследствии «Глупость или измена?» Милюкову вменяется в вину оскорбление верховной власти, оперирование ложными данными (слухами), якобы распространяемыми немецким Генштабом, цитирование газет на немецком языке (что, как минимум, считалось непатриотичным в условиях войны с Германией). Вместе с тем более обстоятельный разбор дела позволяет снять все обвинения. Прежде всего нужно учесть, что Милюков не озвучил и сотой доли тех безумных, часто порнографических историй о верховной власти, которые пересказывали друг другу обыватели в трамваях, хвостах на улицах. Речь лидера кадетов формально была направлена против премьера Б.В.Штюрмера, который и назывался то ли дураком, то ли изменником, императрица же в ней упоминалась лишь в том смысле, что поддерживает «дурака». Примечательно, что авторство самой постановки вопроса – «глупость или измена» – не принадлежало Милюкову. Это была фраза, ставшая крылатой в предреволюционном обществе. Именно так, например, ставил вопрос, рассуждая о политике властей 3 июля 1916 г., деятель консервативного толка Л.А.Тихомиров. Интерес к речи кадета, пересекавшейся с настроениями широких слоев населения, был искусственно подогрет все той же цензурной политикой: произнесенная 1 ноября она в сильно сокращенном варианте была опубликована в «Русском слове» лишь 26 ноября. Почти месяц любопытство обывателей подогревали анонимные, апокрифические копии выступления Милюкова, имевшие мало общего с оригинальным текстом. Показательно, что Тихомиров, который не был высокого мнения о Милюкове и склонен был негативно оценивать его политическую роль, прочитав текст выступления остался разочарованным, не найдя в ней ничего крамольно-революционного. Что касается цитирования газет на немецком, то это являлось приемом, позволявшим, во-первых, надеяться на то, что председатель М.В.Родзянко, не владевший немецким языком, не прервет выступление депутата, во-вторых, подведет под обвинения хоть какое-то формальное основание, и, в-третьих, позволит избежать уголовного преследования, так обвинения звучали не от первого, а третьего лица.

 

  1. Отношение обывателей к Государственной думе и ее роли в революционизации общества отражает визуальная сатира периодических изданий. 12 июля 1915 г. к открытию четвертой сессии московский журнал «Будильник» поместил на обложку карикатуру, на которой Дума была изображена в образе мчащегося на военные позиции ощетинившегося пушками броневика под управлением Родзянко. Этот «боевой образ» Думы в большей степени отражал обывательские ожидания, чем реальное положение дел. В результате конфликта дел и ожиданий в общественном сознании наступило разочарование Думой. Спустя полгода, в феврале 1916 г., другая карикатура описывала думские заседания уже как маскарад. Причем «доставалось» депутатам разных фракций. Да и тот самый «штормовой сигнал революции» был довольно скептически оценен современниками – карикатура 17 декабря 1916 г. представляла правительство в образе толстокожего бегемота, которому были нипочем уколы депутатов.

 

  1. Охватившие российское общество предчувствия революции на рубеже 1916/1917 гг. заставили вновь посеять страхи, надежды или просто любопытство относительно того, будет ли возобновлена сессия 14 февраля 1917 г. Часть петроградцев ожидала революционных эксцессов, полиция, следившая за общественными настроениями, распорядилась оцепить Таврический дворец пулеметами, однако никаких столкновений не произошло, что  привело к новым разочарованиям. События 23 февраля, положившие начало революции, не были связаны с Государственной думой, они вытекали из той общей социально-психологической обстановки, при которой любой слух мог стать поводом для социального взрыва. Вероятно, последующий провал Временного правительства, ставшего наследником Временного комитета Государственной думы, отражает противоречивую роль Государственной думы в социально-политической истории России, которая не позволяет рассматривать ее в качестве локомотива революции, возлагать на нее подобную ответственность.