Прямая речь Амиран Тариелович Урушадзе
28.08.2018

«Гунибский день» и как нам его помнить

«Устройство палатки в Тифлисе для Гунибского праздника – 171 руб. 73 коп.»

- сообщает финансовый отчет придворной конторы великого князя Михаила Николаевича – кавказского наместника в 1863–1881 гг. Мемориальные расходы по случаю годовщины пленения Шамиля на Гунибе (25 августа 1859 г.) скромно расположились между официальными обедами и степной охотой - в разы более дорогостоящими мероприятиями. Михаил Николаевич всегда с большим размахом отмечал другую важную дату в истории Кавказской войны – 21 мая 1864 г., когда в урочище Кбаада прошел победный парад Кавказской армии, сломившей сопротивление адыгов. Это и понятно: Шамиля в плен брал Александр Барятинский – предшественник царского брата на посту наместника в Тифлисе. А вот адыгов покорял именно Михаил Николаевич, поэтому Гунибский день оставался в тени Дня воспоминания покорения Кавказа – именно так назывались ключевые календарные места памяти в истории Кавказской войны.

Честолюбие «принца-крови» мешало Михаилу Николаевичу отдать должное прошлому, к которому он не имел прямого отношения. Но что мешает современному российскому обществу помнить самые важные события самой длительной войны в истории Российского государства?

 

Память vs. Знание

Память материальна. Помнить о чем-либо – значит наблюдать, читать, слышать. Артефактами коллективных воспоминаний являются архивы, музеи, библиотеки, памятники, школьные и университетские учебники, художественная литература, драматургия, праздники или дни памятования. Все вместе это - большое коммуникативное пространство, которое создает возможность для символической связи с прошлым. Взаимодействие с прошлым или повседневность, лишенная добровольной и заинтересованной рефлексии об историческом прошлом своей страны, региона, города, села – всегда личный выбор.

В общероссийском коммуникативном пространстве память о Кавказской войне и ее важнейших событиях отсутствующая величина. Вместо памяти – знание. Но знание, в отличии от памяти, редко бывает публичным. О Кавказской войне знают труды ученых, покоящиеся в библиотеках, и хранимые архивами исторические документы.

За пределами национальных республик Северного Кавказа почти ничего не напоминает россиянину о покорении Кавказа, которое далось империи Романовых экстремальным напряжением сил и большой кровью. Университетские учебники сообщают о Кавказской войне коротко, облекая ее трагическое содержание в бесформенные одежды небольших параграфов: «Кавказ и Россия», «Россия на Кавказе». В школьных учебниках до Кавказской войны не дотягивается даже подстрочник. И это особенно заметно на фоне того значения, которое имеет память о войне на Северном Кавказе. Здесь Кавказская война не просто история, отлитая и застывшая в металле. И не только историческая повесть в учебнике. И не только печальный выходной день (21 мая), связанный с трагедией черкесского исхода. Для многих это семейная история. Живое историческое предание о предках, сражавшихся и погибавших за свободу.

 

Ермолов как вечная война за Кавказ

Россия – место мемориального контраста, который нередко оборачивается конфликтом. Пример тому - «битва за Ермолова», развернувшаяся в последние годы. Алексей Петрович оставил по себе черную память в коллективном историческом сознании чеченцев и других народов Северного Кавказа. Вместе с тем, его имя стало легендой. Именно  Ермолов - самый популярный герой Кавказской войны для современного северокавказского казачества и части русскоязычного населения региона. Его образная брутальность, военная жестокость и подчеркнутая русскость стали важным символом российского суверенитета на Северном Кавказе. Ермоловские памятники в Пятигорске и Минеральных Водах служат предметом исторической гордости для одних и сильнейшим мемориальным аллергеном для других граждан России. Появление в 2016 г. ермоловского мемориального вагона в московском метро показало, что именно «проконсула Кавказа» российская власть считает главной фигурой в истории Кавказской войны. Если Кавказ, то Ермолов. Поразительно, что такое культивирование Ермолова никак не учитывает его полное фиаско на Кавказе. После него Российская империя воевала с горцами еще без малого сорок лет. После отъезда с Кавказа карьера Ермолова фактически закончилась. Он один из самых больших неудачников Кавказской войны. Культ Ермолова провален во всех смыслах. Для многих российских граждан, как уже было сказано, это сильнейший раздражитель, который является символом крайней жестокости. При этом жесткости бессмысленной, лишенной каких-либо оправданий, приведшей к ожесточению конфликта на южной окраине Российской империи. Ермолов может быть лишь символом войны, извечности и неотвратимости противостояния. Но разве кто-то желает повторения пройденного?      

 

Появление большого нарратива

В последние годы мы видим желание власти выстроить новый большой нарратив российской истории. Ярче всего это заметно на примере выставок, а затем исторических парков «Россия – моя история». Кавказская война в этом рассказе о нашем общем прошлом отсутствует. Почему? С одной стороны, память о ней невозможно использовать в качестве социального клея, объединяющего и мобилизующего население. Ведь это конфликт, в котором русские и горцы убивали друг друга? С другой стороны, долгое сопротивление Шамиля и его сторонников установлению российской гегемонии создатели и кураторы выставок пока не решаются назвать коварными происками Англии и Турции – опыт, имевший место в советскую эпоху. Неудобная история, неудобная память.

Это символическое отсутствие Кавказской войны в формирующемся российском историческом нарративе опасно. Оно приводит не только к забвению событий Кавказской войны на большей части Российской Федерации, но и провоцирует радикализацию памяти о ней на Северном Кавказе. Прошлое становится копилкой недовольства и раздражения. Что с этим делать? Как быть?

Фернан Бродель назвал Францию разнообразием. Россия – это большое разнообразие. Державнический непротиворечивый рассказ о российском прошлом, без умолчаний и изъятий – невозможен. Такие попытки, выполненные в духе определенного заказа, будут только множить фрустрацию различных этнических и региональных сообществ. И речь не только о Кавказе. Внутри «золотого кольца» собиратель земли Русской Иван III – это еще и правитель, жестоко замучивший своего более талантливого и гуманного брата князя Андрея Большого.

В России нельзя выстроить вертикаль памяти. Наша историческая память – это память различных сообществ. Это подлинное многообразие истории и мемориальных традиций.

Взятие Гуниба, пленение Шамиля – так обычно представлено в книгах, справочниках 25 августа 1859 года. Просто милитаризованная строчка из истории расширения Российской империи. Но что за ней? Как и всегда в истории – люди. Мюриды Шамиля сопротивлялись отчаянно. Императив горской свободы заставлял их сражаться с многократно более сильным противником. Даже терпя тяжелые поражения, Шамиль не сдавался. Он уходил из одного селения в другое, терял и находил сторонников, но продолжал сражаться. Находясь на Гунибе в окружении, когда неизбежность поражения была очевидна, он продолжал искать выход. Для дальнейшего сопротивления. А после Шамиль был сильно удивлен гуманными и почетными условиями его плена. Он ожидал другого, и это очень важно для понимания психологии Кавказской войны. Длительность и бескомпромиссность противостояния, как казалось его участникам, оставляли скудный выбор: победа или смерть.

Гуниб не стал точкой в Кавказской войне. Пушки в горах Чечни и Дагестана последний раз в имперскую эпоху грохотали в 1877 году, когда империя подавляла очередное восстание. После Гуниба российской администрации удалось загнать войну на Северо-Восточном Кавказе в подполье, сделать ее невидимой для Петербурга. Очень точно об этом сказано в романе Абузара Айдамирова «Долгие ночи»:

«Пламя пожара сбито, но под пеплом и золой остались раскаленные угли».

… 29 апреля 1905 года начальник Терского областного жандармского управления писал столичному начальству:

«Мною было упомянуто в прошлогоднем обзоре, и в настоящее время не могу обойти молчанием того бьющего и теперь в глаза обстоятельства, что столь трудно доставшийся нам Кавказ – бочка с порохом, которую следует оберечь от искры, хотя бы самого слабого напряжения, достаточной чтобы весь его взорвать».