Новости ВИО
02.07.2019

Исследования исторического сообщества в России и за рубежом. Материалы к докладу ВИО «Историки в современной России: структура и самоопределение сообщества»

Исследования исторического сообщества в России и за рубежом

Изучение современного состояния исторического сообщества России, существенно влияющего на коллективную память о прошлом и, соответственно, на возможные траектории общественного развития, невозможно без представления о трагической истории самого этого сообщества.

Формирование публичной истории и образа прошлого нации становится важной общественной задачей в начале XIX в. К концу этого века в России уже сложилась вполне однородная историческая корпорация, основными организационными центрами которой были Академия наук, учебные заведения (прежде всего университеты) и ученые общества. К началу XX в. действовали также более 120 обществ исторического, археологического и археографического профиля; они, в сравнении с академическими учреждениями, реже вели исследовательскую и теоретическую работу, однако брали на себя львиную долю публикаторских трудов, усиленно занимались созданием музеев и охраной исторических памятников, что в результате привело к заметному расширению источниковедческой базы российской историографии и вовлечению местной интеллигенции в научную работу[1]. Крайне позитивную социальную роль играли устраиваемые этими обществами публичные лекции, открытые заседания и съезды, на которые, как правило, также допускалась публика. Понятно, что надзор правительства за обществами был более пристальным, университеты же пользовались вполне ощутимой академической свободой. Например, диссертация П. Н. Милюкова, посвященная непосильной для народа цене петровских преобразований, была беспрепятственно и успешно защищена в Московском университете, но предметом заседания Российского императорского исторического общества такая тема быть никак не могла. Несмотря на эти различия и ограничения, накануне революции корпорация историков вполне оформилась: ее скрепляло общее для всех, насыщенное информационно-библиографическое пространство и единство исследовательских принципов. При этом «русская историческая наука» мыслила себя органической частью «мировой науки».

Историческая корпорация такого рода не могла не войти в конфликт с однопартийной тоталитарной диктатурой — можно даже утверждать, что в новых условиях она была обречена на уничтожение. В результате «Академического дела» («дело С. Ф. Платонова», 1929), по которому проходили и университетские историки, профессиональная академическая среда была деморализована, а Академия наук, куда широким потоком вливались «красные профессора», в значительной степени утратила репутацию органа качественной ученой экспертизы в области гуманитарных дисциплин. Государство-партия становилось единственным автором истории страны. Дореволюционные исторические общества были ликвидированы. Особенно мощный репрессивный удар был нанесен в 1930–1931 годах по системе обществ краеведения. Продолжение краеведческих работ в прежних формах становилось невозможным прежде всего потому, что они изначально были выражением демократической самодеятельности граждан на основе универсальных исследовательских принципов. В советской же России история должна была служить исключительно инструментом коммунистического воспитания и «колебаться вместе с линией партии».

Советская власть сформировала собственную историческую номенклатуру, построенную на принципах строгой субординации и находившуюся в полной зависимости от партийных органов. Для этой группы политическая несвобода, необходимость действовать в рамках уродливо тесной парадигмы догматизированного «марксизма-ленинизма», компенсировались выгодными материальными условиями работы и общим престижем, которым в СССР пользовалась наука. Высшие страты советских историков были интегрированы в советский «политический класс», в рамках которого большое значение имели патрон-клиентские связи. В научной среде эти клиентеллы приобретали форму «научных школ», члены которых были объединены личной преданностью лидеру и пользовались его протекцией. Важнейшими недостатками такой системы были отрыв гуманитарного знания и, в частности, истории от мировой науки, а также зависимость статуса в научной иерархии не от действительных заслуг «по гамбургскому счету», а от правильного выбора патрона, научные пристрастия которого могли быть довольно экзотичными и устарелыми. Появление в «послеоттепельную» эпоху «еретических» научных школ, иногда далеко отходивших от парадигмы догматизированного марксизма и сталинского канона отечественной истории, нисколько не меняло самой конструкции исторической смыслообразующей среды, которая воспринималась обществом как часть государственной пропагандистской машины.

Неудивительно, что с началом перестройки и кризиса политической системы профессиональная историческая наука оказалась на периферии общественных баталий, уступив место исторической публицистике. Само же историческое сообщество вступило в драматическую эпоху транзита, в ходе которой должно было заново выстроить внутренние отношения, взаимоотношения с мировой наукой и с рождающимся гражданским обществом. К сожалению, приходится признать, что эта эпоха в истории российского исторического сообщества исследована плохо.

Тем не менее можно отметить, что в интересующей нас области проделана весьма значительная подготовительная работа. Так, известный библиограф И. Л. Беленький составил подробнейшую библиографию историографических исследований и публикаций 1940-х — начала 2000-х гг., «отражающих бытие отечественного научно-исторического сообщества конца XIX — начала XXI вв. в следующих проекциях:

1. Институции. Коммуникации. Традиции.

2. Научные школы в отечественной исторической науке.

3. Сборники в честь и памяти отечественных ученых-историков.

4. Мемуары, дневники и письма отечественных историков.

5. Биобиблиография ученых-историков.

6. Биографические и биобиблиографические словари историков». (Раздел в кн. «Научное сообщество историков России: 20 лет перемен» / Под ред. Геннадия Бордюгова. М.: АИРО-XXI, 2011. С. 344–479).

Однако обобщающих аналитических исследований по теме практически нет. Как отмечают редакторы журнала «Российская история», «социальный статус историков, особенности их корпоративного самосознания и закономерности его формирования, не говоря уже о более острых вопросах денег, власти и контроля внутри сообщества и со стороны „внешних“ по отношению к нему сил, прежде всего государства, — все эти сюжеты больше обсуждаются на обыденном уровне, в кулуарах конференций и коридорах институтов, чем на страницах научных изданий» (Диалог о книге: «Научное сообщество историков России: 20 лет перемен» // Российская история, 2013, № 1, С. 3). Строго говоря, можно указать лишь два значительных проекта, претендующих на сколько-нибудь системное описание российской исторической корпорации.

Первый из них — биобиблиографический словарь «Историки России конца XIX — начала XXI века», составленный группой исследователей по инициативе и под руководством А. А. Чернобаева, который стал единственным редактором первого издания, опубликованного в 1998 г. в Саратове. Этот проект можно считать продолжающимся и долговременным: в 2000 г. последовало второе, существенно дополненное издание, а спустя пять лет — новый свод, на этот раз в двух томах. В 2009 г. петербургское издательство «Нестор» выпустило дополнительный том с информацией об историках, сведения о которых в двухтомнике отсутствовали. Наконец, в 2016–2017 годах словарь вышел в Москве в обновленной редакции: теперь он состоит уже из трех томов (Историки России конца XIX — начала XXI века: Биобиблиографический словарь: в 3 т. / авт.-сост. А. А. Чернобаев; ред. А. Ф. Бондаренко). В издание вошли данные о 1680 историках, живших в XIX веке, об уже ушедших ученых XX века и о ныне живущих и работающих историках. На сегодняшний день это наиболее полный справочник такого рода. К сожалению, это издание имеет важные дефекты, прежде всего — принцип отбора. Составители руководствовались в сущности советским статусным критерием и в первую очередь включали в словарь биографии докторов наук (показательно, что некоторые молодые и неопытные исследователи, пытавшиеся использовать словарь в качестве полноценной базы данных, приходили на этой основе к комическому утверждению, будто 81,7% советских ученых имели докторскую степень, — что, разумеется, не соответствует действительности).

Кроме того, составители руководствовались довольно архаичной программой-анкетой. Справки, включенные в словарь, содержат краткие сведения о жизненном пути ученого, его образовании, учителях, диссертациях, специализации, основных опубликованных трудах (не более 10–15 названий в хронологической последовательности), изданной библиографии и литературы о нем. При этом профиль ученого определяется темой его диссертации, дальнейшая (после защиты) научная траектория прослеживается слабо, совершенно не учитывается общее значение результатов его работ и характер его связей с другими исследователями. Все это не позволяет рассматривать издание как полноценный источник для исследования историографического «ландшафта». Составители справочника не ставили целью анализ исторического цеха, и поэтому он не может дать ответа на наиболее важные для нас вопросы.

Еще одним результатом исследования исторического сообщества России были сборники «Научное сообщество историков России: 20 лет перемен» (под ред. Геннадия Бордюгова. М.: АИРО-XXI, 2011. 520 с.) и «Исторические исследования в России — III. Пятнадцать лет спустя» (под редакцией Г. А. Бордюгова. — М.: АИРО-XXI, 2011. — 584 с.)

В статьях, включенных в эти сборники, была предпринята попытка анализа состояния российской исторической науки. Рецензенты справедливо указывали на существенные недостатки изданий (см.: Уваров П.Ю., Курилла И.И., Тихонов В.В., Дурновцев В.И., Соколов А.Б. «Научное сообщество историков России: 20 лет перемен» // Российская история. 2013. № 1. С. 3–32), прежде всего — на изъяны анализируемой выборки, которую Геннадий Бордюгов, автор одного из главных разделов «Транзит: Социологический портрет сообщества», описывает следующим образом: «социологический портрет создавался по результатам обработки кратких профессиональных биографий российских историков, которые содержатся, прежде всего, в Биобиблиографическом словаре А. А. Чернобаева, справочниках типа „Кто есть кто“, а также на сайтах региональных университетов». Очевидно, что столь разнородные исходные данные не способствовали надежности полученных результатов. Выборка охватила 1722 историка из примерно 40 тысяч, работающих сейчас в России. Критерии отбора Геннадий Бордюгов поясняет так: «Понятно, что по условиям сбора данных в нашу выборку попала более активная часть профессионального сообщества историков, включенная в интенсивное и регулярное взаимодействие со своими коллегами, имеющая, как правило, научные степени и звания, постоянно публикующая результаты научных исследований в издательствах и научной периодике. Точно сказать, какую долю от всего профессионального сообщества составляет эта пассионарная группа, не представляется возможным, но, если предположить, что и здесь соблюдается универсальный принцип Парето (20% участников дают 80% результата), то мы получим, что 80% новых знаний производят 8000 членов исторического сообщества». Эта мотивировка, на наш взгляд, заметно снижает ценность статистических таблиц Геннадия Бордюгова.

Между тем на основании не вполне надежных данных из этих таблиц делаются чрезмерно широкие выводы. В частности, утверждается, что «историк преимущественно мужская профессия» и что «„перекос“ социального происхождения среди женщин-историков (84.6% и 94.4%, соответственно) более ярко выражен, чем у мужчин. То, что почти все они происходят из служащих, и практически никто — из интеллигенции, делает женщин-историков консервативнее мужчин во взглядах на исторический процесс. Ведь женщины по природе своей вообще консервативнее мужчин».

Методически неоправданно постулируется прямая связь между возрастом и взглядами: «основную часть исторического сообщества сегодня составляют те, кто самоопределился в качестве историка в годы „оттепели“ и „застоя“. На них приходится 64,3%, т. е. почти две трети от общей численности сообщества. Подавляющее большинство историков этих поколений придерживается марксистских взглядов на исторический процесс, хотя зачастую и не совпадающих с ортодоксальным советским марксизмом, сохранявшимся от Сталина до Брежнева в более или менее неизменном виде. Историки же более старших поколений, чье становление пришлось на эпоху Сталина, в своем большинстве придерживаются ортодоксального марксизма. Иногда марксизм в исторической науке сегодня маскируется под цивилизационный или формационный подходы, поскольку нынешняя российская власть декларирует свой антикоммунизм и… с колебаниями — антисталинизм».

В целом эти сборники состоят из статей разного достоинства, по большей части написанных скорее в публицистической, нежели аналитической манере, с использованием не вполне корректной или вовсе неопределенной совокупности источников. Так, Борис Соколов почему-то -трудно понять, на каких основаниях, — вовсе отказывает современному российскому историческому сообществу в стремлении к научному знанию: «на нравы историков пагубно влияет то обстоятельство, что проблемы выживания как тех историков, которые сделали историю основным источником своего дохода, так и тех, кто фанатично и бескорыстно занимается историей, отнюдь не зависят от поисков научной истины как таковой. Обычно как те, так и другие встраиваются в рамки определенных идеологических концепций, определяемых требованиями рынка печатной продукции или интересами тех политических или бизнес-структур, которые дают заказы историкам… В истории же, как и в других гуманитарных науках, сами по себе научные, т. е. твердо, казалось бы, бесспорно установленные факты решающим образом зависят от их интерпретации, а в интерпретации господствует произвол историков." (с. 332).

Сомнения в существовании российского исторического сообщества как целого возникают и у специалистов, анализирующих более определенные параметры и опирающихся на более адекватную источниковую базу. Речь идет о воздействии на историков последствий «информационного бума», а также бюджетной политики российского правительства. Как отмечают сибирские историки В. П. Корзун, О. В. Кузнецова и Б. А. Осадченко, «внутринаучная ситуация приобрела болезненный оттенок в связи с разрушением прежних информационных связей, что в равной степени характерно и для региональной, и для общероссийской ситуации… Вертикальные системы официального библиографического учета и информирования книжной палаты и ИНИОНа все чаще дают сбои. На первый план вышли неформальные горизонтальные связи между научными центрами, коллективами и отдельными учеными. Степень их прочности, а также перспективы существования зависят от случайных обстоятельств. По мнению ведущих специалистов ГПНТБ СО РАН, распавшееся книжно-культурное пространство страны сейчас характеризуется почти полным информационным вакуумом и потерей издаваемых в Сибири книг не только по дороге к Москве, но и в собственном городе и регионе» (Корзун В.П.,. Кузнецова О.В, Осадченко Б. А. Научное сообщество омских историков в интерьере биобиблиографического словаря // Вестник Омского университета, 1999, Вып. 4, С.73 URL: http://www.omsu.omskreg.ru/vestnik/articles/y1999-i4/a073/article.html).

Впрочем возможно, дело не в физическом отсутствии книг. Исследование ВИО должно бы проверить гипотезу С. А. Иванова, утверждающего, что резкое сокращение библиографических разделов в российских исторических журналах «свидетельствует о том, что наша наука не составляет сообщества, люди не ощущают своего профессионального долга — не в том, чтобы похвалить друга или обругать врага, а в том, чтобы просто прочитать работу неизвестного автора и сообщить, что нового эта работа вносит. К сожалению, ощущение совместного поля, которое мы коллегиальными усилиями обрабатываем, отсутствует, и это очень прискорбно» (Иванов С. А. Наша наука не составляет сообщества… // Русский журнал, 2007, 29 декабря. URL: http://www.russ.ru/Mirovaya-povestka/Nasha-nauka-ne-sostavlyaet-soobschestva.

Между тем в странах с развитым гражданским обществом исследование профессиональных карьер является важной составляющей цеховой рефлексии объединений историков.

Так, Американская историческая ассоциация (АИА) отслеживает места работы историков (со степенью PhD) и публикует аналитические отчеты, отражающие результаты наблюдений. Так, в 2003 году АИА выражала надежду на быстрый рост занятости в сфере «публичной истории», который должен был компенсировать падение интереса к гуманитарным дисциплинам в университетах (We Historians: The Golden Age and Beyond. May 1, 2003 // https://www.historians.org/publications-and-directories/perspectives-on-history/may-2003/we-historians-the-golden-age-and-beyond). В одном из последних отчетов, однако, отмечается, что 75% историков, защитивших диссертации после середины 1990-х, работают в высшем образовании, а остальные 25% — в самых разных сферах деятельности, от священнослужителей до разработчиков программного обеспечения. При этом в музеях, архивах, библиотеках и в разнообразных областях public history трудятся лишь 2% историков с высшей научной степенью (Dylan Ruediger. Life After PhD: Making Sense of the Data on Where Historians Work. October 1, 2017 // https://www.historians.org/publications-and-directories/perspectives-on-history/october-2017/life-after-phd-making-sense-of-the-data-on-where-historians-work)

Другая важная проблема, обсуждаемая в международном сообществе историков, — отношения между историками и политиками. На протяжении жизни целого поколения историки оказались оттеснены от непосредственных рекомендаций политическим лидерам (для сравнения: историк Артур Шлезингер-мл. был советником президента Джона Ф. Кеннеди), — но в последнее десятилетие, с ростом внимания к так называемой исторической политике, все слышнее становятся голоса историков, предлагающих развернуть этот тренд, сменить его на противоположный (см., например: David Armitage. Why politicians need historians // The Guardian, 7 October, 2014 https://www.theguardian.com/education/2014/oct/07/why-politicians-need-historians)

Наконец, давно являются предметом специальных исследований (в обобщенном статистическом виде) политические или идейные взгляды историков — и, шире, университетских профессоров и ученых-обществоведов. Подобные исследования особенно часто проводятся в Соединенных Штатах Америки.

Первой из известных нам работ такого рода было исследование влияния маккартизма на академические свободы, финансировавшееся фондом Форда (1955). Социолог Пол Лазарсфельд опросил 2451 преподавателей общественных наук и выяснил, что примерно две трети из них были допрошены ФБР на предмет их политических взглядов, либо взглядов их коллег и студентов. Выяснилось также, что среди профессоров больше твердых демократов (47%), чем республиканцев (16%) (Paul Félix Lazarsfeld; Wagner Thielens; Columbia University. Bureau of Applied Social Research. The academic mind: social scientists in a time of crisis. Free Press, 1958.).

В 1969 году Комиссия Карнеги по Высшему образованию оплатила новое исследование, проведенное политологами Эвереттом К. Лэддом и Сеймуром Мартином Липсетом, которые опросили 60 тысяч преподавателей в 303 учебных и научных организациях. Оно, в частности, показало, что наиболее либеральны преподаватели гуманитарных и общественных наук, а наиболее консервативны — преподаватели профессиональных школ. (Everett Carll, Jr, Ladd; Seymour Martin Lipset. The Divided Academy: Professors and Politics. McGraw-Hill, 1975).

Институт исследований высшего образования Университета Калифорнии в Лос-Анжелесе (Higher Education Research Institute (HERI)) проводит каждые три года опрос среди профессоров американских университетов, которым предлагают ответить на вопросы об их профессиональном опыте, занимаемой должности, поле исследований, особенностях учреждений, где они работают, и личных взглядах, включая политическую ориентацию. (см., например: Sax, L.J.; Astin, A.W.; Korn, W.S.; Gilmartin, S.K. (September 1999). The American College Teacher: National Norms for 1998–99 HERI Faculty Survey report). В 2014 году общее внимание привлек результат очередного опроса, показавшего рост «либеральной» профессуры с 45% (эта доля с начала опросов в 1989 году оставалась почти неизменной) до 60%. (См., например: Christopher Ingraham. The dramatic shift among college professors that’s hurting students’ education // Washington Post. January 11, 2016. https://www.washingtonpost.com/news/wonk/wp/2016/01/11/the-dramatic-shift-among-college-professors-thats-hurting-students-education/?utm_term=.5c2844cfc9b6).

Если предположить, что изменения во взглядах профессуры являются маркером изменений, происходящих в запросах общества (а опыт США это предположение подтверждает), то исследование, намеченное ВИО, надо повторять регулярно. Можно ожидать, что его результаты будут иметь значение, выходящее за узкопрофессиональные рамки.

При подготовке проекта исследования Вольного исторического общества ставилась цель установить не только количественные показатели (сколько историков занимается отечественной историей, а сколько всеобщей, какая доля преподает в университетах, работает в музеях, научных институтах, занимается публичной историей и пр.), но и реконструировать структуру сообщества с точки зрения его научных интересов (как институционализированных, выраженных в членстве в тематических ассоциациях, так и менее оформленных, но предоставляющих возможность определения и анализа — называние учителей и учеников, определение авторитетов (школ) при ответах на вопросы анкеты), а также с точки зрения географических и социокультурных «кругов», определяемых, например, журналами, в которых публикуются историки, научных конференциях, в которых они постоянно участвуют и пр.

Другой важной задачей исследования является определение уровня готовности историков к работе на благо сообщества, выяснение, какие виды (неоплачиваемых) работ они считают нормальными (приемлемыми, необходимыми), — рецензирование, оппонирование, и т. п.

Наконец, определение отношения профессионального сообщества к исторической политике, проводимой в последние годы государством, является третьей задачей исследования. В упомянутых выше работах эта тема совсем не затрагивалась, в том числе и потому, что государство активизировало свою деятельность в области исторического сознания уже после публикации последнего труда.

В ходе работы предполагается также проверить основательность тезиса Михаила Соколова и Кирилла Титаева о двух принципиально различных типах адаптации периферийных академических сообществ к «международной дискуссии» в гуманитарных и социальных науках. Авторы утверждают, что со времени падения железного занавеса сообщество российских обществоведов (историков в частности) распалось на «туземную» и «провинциальную» науки. «„Туземная“ наука полностью игнорирует факт существования какой бы то ни было дискуссии за ее пределами. Она стремится изолировать находящихся внутри от взаимодействия с внешним миром, существования которого попросту не признает, а если признает — то ограничивается каким-нибудь простым объяснением, почему все, что там говорится, несущественно для тех, кто находится „внутри“. Когда граница между туземной наукой и ее окружением выстраивается вдоль границы национального государства, объяснение часто принимает форму изобретения национальной академической традиции, которая провозглашается не менее почтенной, чем конкурирующие, и более аутентичной в смысле соответствия „менталитету“ и „национальным интересам“ (эти категории часто занимают важное место в туземном теоретизировании)».

В противоположность туземной, «провинциальная» наука «не просто признает существование внешнего мира, но исходит из того, что происходящее „там“ обладает несомненным превосходством перед происходящим „здесь“, и поэтому тратит все силы на то, чтобы, оставаясь „здесь“, утвердить свою причастность к этому „там“. Основная особенность провинциальной науки — и то, что делает ее, собственно, провинциальной — есть то, что, читая и слушая на одном языке, она преимущественно пишет и говорит на другом языке; созерцая представления на одних площадках, она сама выступает на других». (См.: Михаил Соколов, Кирилл Титаев. Провинциальная и туземная наука // Антропологический форум, 2013, № 19, С.239–275.)


[1] Подробнее см.: Степанский А.Д. К истории научно-исторических обществ в дореволюционной России // Археографический ежегодник за 1974 г. — М., 1975.

02.07.2019
База данных "Профессиональные историки России" (пилотный раздел члены ВИО)
В рамках подготовки исследования «Историки в современной России: структура и самоопределение сообщества» Вольное историческое общество приступило к подготовке картирования исторического сообщества. Подготовлена база данных «Профессиональные историки России» (пилотный раздел — члены Вольного исторического общества)…
02.07.2019
Общее собрание ВИО 29 июня 2019 года
29 июня 2019 года в конференц-зале Комитета гражданских инициатив прошло очередное общее собрание Вольного исторического общества. Центральным пунктом обсуждения было сообщение члена Совета ВИО Бориса Долгина о подготовке доклада «Историки в современной России: структура и самоопределение сообщества. Собравшиеся…
02.07.2019
Анкета историка (пилотный вариант)
Анкета историка Просьба давать ответы достаточно развернуто, чтобы это в точности отражало Вашу позицию ФИО _____________________________________________________________ Год рождения______________________________________________________…
02.07.2019
Основные идеи доклада «Историки в современной России: структура и самоопределение сообщества». Картирование исторического сообщества России: тезисы обсуждения
Задача доклада «Историки в современной России: структура и самоопределение сообщества» — определение роли историка в борьбе за коллективную память, характеристика профессии историка как производителя исторического знания. Актуальность проекта диктуется значимостью исторической профессии в сегодняшней сложной…
02.07.2019
Анкета институции. Материалы к докладу ВИО «Историки в современной России: структура и самоопределение сообщества»
Анкета институции Научный институт, вуз, архив, музей, иное учреждение с историческим профилем, журнал, общественная организация Название Статус Время создания и основные этапы существования Численность профессиональных сотрудников (и учащихся) Основные и периферийные сферы исследовательской, преподавательской…